19.11.2025 г.

Рано утром с пойманным в лесу роем пчёл еду к себе на пасеку в деревню Большие Пруды. Машина медленно пылит по полугрунтовой дороге, объезжая ухабы да кое-где посыпанные щебёнкой ямы. Лишь иногда встречающиеся асфальтовые островки напоминают о былой цивилизации.

А вот (о чудо!) – отрезок действительно асфальтовой дороги. Но не прибавишь скорости и здесь. С обеих сторон плотной стеной стоит молоденький березняк, и из него в любую минуту может выскочить лось. Это заросли поля. А земля здесь такая, что лет сорок назад на ней выращивали элитные семена и собирали урожаи по 30 центнеров зерновых с гектара.

Как в любой старообрядческой деревне, на въезде всегда стояла часовенка. Есть она и здесь. Правда, уже не вкопана, и не часовенка, а остатки от неё, приставленные к одинокой сосне на обочине. И непонятно, что сейчас является оберегом – часовенка или сосна. На другой стороне – толстущая осина. А на ней на высоте двух метров оставил когтями свои следы мишка, как бы говоря, кто здесь теперь хозяин.

А вот и первый дом. Ещё не упал. Но только ржавые замки да грязные ситцевые занавески приветливо встречают нас. Ветерок, как знаменем побеждённых, шевелит занавески в разбитых окнах… Лопухи в два метра высотой, будто их специально посадили украшать деревню сорными соцветиями.
Ну, а второй дом рухнул, не выдержав натиска времени и бесхозности. Здесь стояли три дома – хутором назывались. Через мостик и сама деревня. Дальше дороги нет. Деревня тупиковая. За ней – только воспоминания о былых полях да вырубленный лес. Посредине деревни – старинное кладбище с покосившимися крестами. На нем на моей памяти не хоронили никого. Но тишина…. В огородах не видно баб, не мычат коровы и ни единого возгласа петуха.

Но не всё так печально. Есть ещё ухоженные дома, разработанные огороды. Однако не местных жителей. Последняя коренная бабушка-старожилка умерла этим летом в возрасте 87 лет. Провожали все, кто хоть какое-то отношение имеет или имел к этой деревне. А живём мы тут – дачники. Половина – родившиеся здесь, а другая половина – вновь купившие дома, нижегородцы. Так что деревня летом наполовину мираж, а зимой – на все 100 процентов. Лукавлю. Живут ещё три братца из ларца. Два одинаковых с лица, и живут в одном ларце на одном краю деревни. А третий на другом. Как бы дозором охраняют покой.

А когда-то здесь кипела жизнь. Деревенька была не из бедных. Ей более 230 лет. Во всяком случае, на карте 1792 года она отмечена. Был даже свой маслозавод. Мы в детстве на его руинах собирали малину. Наши прадеды работали в поле, качали мёд и делали ложки. Были даже свои купцы. И сейчас в Семёнове на улице Красноармейской стоит дом нашего купца по фамилии Прудовский.
Деревне суждено было пережить два пожара, которые унесли половину домов. И об этом напоминают стоящие на пустошах одинокие тополя да ямы бывших погребов. Жили здесь закоренелые староверы. Даже в советское время соблюдали традиции предков. Два раза в год отмечали престольные праздники: в Масленицу и 21 сентября – в Богородицын День. Приходили из других деревень родственники. И гуляли, гуляли, гуляли. Обязательно шествовали с гармонью по деревне, заходя почти в каждый дом.
В Пасху, когда шли на кладбище (обязательно до восхода солнца!) каждому дому на окно клали яйцо.
Но не только гуляли, а и помогали друг другу в делах. Например, нужно дранку настрогать или крышу покрыть – собирались всем миром. День, и всё готово. И без какой-либо корысти.

А теперь лишь огромная сосна напоминает о былом величии. Она расположилась на усаде моего деда. Её крона раскинута на 15 метров в диаметре, а ствол в обхвате 2 метра 48 сантиметров. Кудрявая, небывалой красоты. Сколько себя не помню, она всегда такая. Да и отец, бывало, говорил эти же слова.

Почему деревня называется Большие Пруды? В старину она носила название просто Пруды. В советские времена соединились две деревеньки: Кельи да Логинов выселок, и стали они Малыми Прудами. А если есть Малые, должны быть и Большие. В названии, мне кажется, всё просто.
Деревня расположена в долине речки, которую называли Чиж, теперь Санохта, бравшая начало в этих местах. У каждого дома был свой пруд для полива и для бани. Имелся пруд и перед нашим огородом. В шестидесятые годы наши отцы (да и мы, ребятня, помогали) соорудили дамбу. И образовалось великолепное озерцо. Запустили серебристых карасей и утречком удочкой на уху ловили рыбку.
А по воскресеньям местные ребятишки бреднем ловили обычных карасей (в субботу строго запрещалось, чтоб не мутить воду в банный день). А заодно и пруд чистили от тины. Потому водоёмы и не зарастали. Варили в печке-прачке уху, и все жители приходили на общий пир с ушицей.

В лес по грибы, по ягоды бегали босоногими сорванцами. И не боялись ни змей, ни зверей, не опасались заблудиться. Змей не было, медведи нас боялись, а заблудиться было просто невозможно. Коровы натаптывали тропинки, как в парке. По ним и ориентировались. Либо домой придёшь, либо в глубь леса. Тропинка кончилась – значит, дом в обратной стороне.

У каждого была своя ёлка, под которой растёт его белый гриб. У нас коровками их звали, так как они росли в изобилии, где стадо паслось. И даже сейчас, спустя больше полвека, перед глазами растёт моя ёлочка. А под ней на шарике-ножке почти черная шляпка красавицы-коровки.

Шли годы. Всё кругом приходило в упадок. По улице стали ползать летом змеи, зимой бегать лисы да зайцы. У меня на пасеке то куница ульи погрызёт, то енотовидная собака. А как-то зимой обнаружил следы рыси. Вся поверхность озера (нет, всё-таки пруда) затянулась тиной. Нет былых всплесков карасей. Слышно только кваканье лягушек да иногда голос дикой утки, зовущей в тишине свой выводок. По берегам хмуро склонили кроны большущие ивы да осины. А некоторые от старости свалились прямо в воду. И только по утрам призрачной простынёй над бобровыми владениями стелется туман. Эх, не хватает только сестрицы Алёнушки да братца Иванушки.

Совсем скоро уйдёт и наше поколение. Не станет и мало-мальски обжитых домов. Уже сейчас я знаю множество мест, где были деревни, узнаваемые теперь только по тополям да по заросшим водоёмам. Сметает жизнь с земли деревни, как крошки хлеба со стола. И заглядывая в географические карты, вдруг понимаешь, что они врут. Это уже не деревни, это миражи, археология завтрашнего дня. Возникает вопрос: неужели нам не страшна эта утрата? Неужели мы превратим все поля и деревни в мираж?

Алексей ПОЛИКАРПОВ
Фото автора