То, что наш Семёновский уезд всегда считался центром старообрядчества, наверняка знают все. Но что именно происходило на этой территории, что за святые могилы хранят память о непростых временах, мало кто понимает.

Могила иноко-схимников Даниила и Трифилия, скит «Семь дев» в деревне Ларионово, могила отца Софонтия в Деяново – это про что, это где? А это – наша история. В рамках проекта «Край скитов и святых могил» мы расскажем много интересного о старообрядчестве в наших краях.

Кто бежал в наш край

Починку Семёнову насчитывается около 300 лет, первое упоминание о нём было в доносительном письме Лаврентия Боторова за 1713 год. В послании говорилось, что «в Керженской волости есть починки Ларионово, Семёново и многие другие, а между тех починков лес, и по тому лесу селятся всякого чина люди, сходные с Москвы и разных городов, посадские и люди боярские волостные с жёнами и детьми. Такие люди идут в ту сторону от брадобрения и солдатского побора и от государственной подати и селятся по лесу и податей никаких не платят». Уже тогда люди бежали в Керженский край от солдатских поборов, гнёта, бесправия. Затем сюда бегут старообрядцы, вокруг починка образовывается целая вереница скитов.

В 1737 году в раскольничьем мире Семёновского уезда произошло громкое событие – все скиты по настоянию Питирима были либо закрыты, либо разрушены. Стариц и старцев выслали под надзор полиции.
В целях борьбы с расколом при Центральных Управлениях были учреждены Канцелярии тайных розыскных дел, а в губерниях, сильно зараженных расколом, подчинённые им органы «Секретные совещательные комитеты для управления скитами, точнее для «Керженских и Чернораменских лесов» келейных жителей» (1782). В городе Семёнове была учреждена такая же Коллегия или иначе называемая «Канцелярия скитских управленческих дел» и при ней должность скитского смотрителя, каковым в то время был титулярный советник Жданов. Помещалась она в отдельном здании, которое потом перешло в ведение Наместничества. Рассматривала дела исключительно раскольнические. Первое дело, рассмотренное ею по городу Семёнову, – следственный акт от 25 октября 1852 года о мещанах города Семёнова Якове Витушкине и Якове Чуланове, подозреваемых в совершении духовных треб.

При обыске у Витушкина (слывшем у раскольников под именем Иоанна) найдена особая молельня с 60 иконами, аналоем и крестом, порошками, выдаваемыми Витушкиным за мощи, два иноческих подрясника, апостольник и скуфейка. Витушкин встретил ревизующих в иноческом одеянии. Присутствующий среди ревизующих Григорий Киселев уличал Витушкина, что он в 1847 г. как-то был на похоронах жены Кожевникова, «молился и пел», то есть отпевал умершую. Обыск у Чуланова в селе Медведеве (временно проживал в Пуреховских кельях) обнаружил множество монашеских вещей. Чуланов тоже встретил ревизующих в черной монашеской мантии (отец Матвей среди раскольников). И его как монаха заподозрили в крещении детей. Церковные вещи у них были отобраны, монашеское одеяние конфисковано, а молельни запечатаны.
Второе дело от 25 октября – о «похоронении» по расколу мещанином Фёдором Ладиловым сына своего. Священник Успенский донес, что Фёдор Иванович Ладилов где-то похоронил своего сына. Ладилов показал, что сын его Василий действительно крещён в церкви в 1846 году и похоронен при Соборе, потому что крёстным отцом у него был соборный дьячок, сам же он раскольник издавна. Дело прекращено.
Третье дело – о Мошкове, покупавшем раскольнические книги у Головастикова, как-то: Стоглав, Кирилла Иерусалимского, 4 выписки из Никона «Черной горы». Дело прекращено. Другие аналогичные дела касались больше уезда, почему и будут приведены в соответствующем месте.

Ни сарая, ни пчельника

В конце 1853 года в Семёновском уезде случилось неслыханное событие, снова как гром поразившее весь раскольнический мир. Его скиты, его святыни и хранительницы древнего благочестия были закрыты, постройки их разбросаны, остатки развеяны и стёрты с лица земли. Такое крупное, из ряда вон выходящее событие уезда, несомненно, трепетно переживалось и в городе Семёнове. Правительство на первое время после разорения продолжало круто вести свою политику по отношению к раскольникам и запрещало им возводить не только что жилые постройки, но и холодные сараи, пчельники и т. п., будучи научено прежним опытом, что каждая лесная хибарка могла превращаться в скит и молельню. Под давлением такой строгости всех скитников и скитниц разослали в сёла и деревни по местам их прописки. Из «наряда списков раскольников» видно, что и в город Семёнов их было выслано 107 женщин и 8 мужчин. Препровождая подлинный список, городничий майор Меккер доносил, что все переписанные раскольники живут по одному, иногда по два и самое большое по три вместе, детей грамоте не обучают, переписыванием раскольнических книг и рукописей, равно рисованием сенаторских картин не занимаются.
Имена высланных приведены в отдельной ведомости: сначала 107 женщин, а в конце 8 мужчин, с фамилией упоминается одна Осьмушникова Анна Сергеевна. Указанные в списке скитницы и скитники были выселены из следующих скитов: из Оленевского – 23 женщины, 4 мужчин; из Комаровского – 25 женщин; из Осиновского - 3 женщины, 1 мужчина; из Шарпана – 7 женщин; из Прудовского – 2 женщины; из Пуреховского – 9 женщины, 2 мужчин; из Крутовражского – 3 женщины; из Федосеевского – 1 женщина; из Чернухинского – 6 женщин; из Кошелевского – 3 женщины, 1 мужчина и из Гордеевского – 2 женщины.

Добрый городничий

Не успели высланные разместиться по городу по указанию начальства, как ограничительные меры по распределению раскольников были круто изменены к лучшему. Городничим было дано право самим разрешать постройки обителей (скитов). Таким разрешением широко воспользовался городничий города Семёнова. Он дозволил изгнанным скитницам строить и открывать свои обители в городе без особых ограничений, чем и воспользовались многие матери-скитницы и пооткрывали немалое число молелен. Город вскоре в деле скитской жизни превратился в уезд. В нём появились следующие обители:
В доме коновода раскола Алексея Васильевича Меледина. Он на своём усаде, близь амбара устроил три скитских здания и в них поселил скитниц Улангерского и Шарпанского скитов. Сюда же потом перешел и монах Пахомий-строитель, настоятельницей возведенной им обители была мать Митродора. В ските Миледина была устроена молельня, в которой проходило «гласное пение». При доме самого Миледина находился склад утаённых во время зорения книг, икон и всякой церковной утвари.
На огороде мещанина Осьмушникова, близь кузниц на берегу реки Санахты, была устроена мужская обитель. Здесь и ранее были сборища раскольников для обсуждения разных вопросов веры. В возведенной вновь обители главным настоятелем был монах Варсонофий (в мире Ведерников, Семёновский купец).
За городом, на его выгонной земле была устроена тоже вновь обитель женская, в которой настоятельницей была «самая вреднейшая раскольница» Клеопатра. Ей разрешение на возведение построек было дано городской думой, против которой представителями власти было возбуждено по этому поводу следствие.
Возродилась обитель Маргаритина, помещалась она в доме мещанина Булганина, в ней пристроилось уже шесть скитниц, во главе которых была сама Маргарита из Анфисиной обители Оленевского скита. Маргарита купила место для скита у солдата Герасимова, ранее по акту принадлежавшее городу. Здесь ранее было раскольническое кладбище.
В доме коллежского асессора Соколова, купленном мещанкою из города Санкт-Петербурга Ивановой, возродилась обитель Комаровского скита под настоятельством матери Манефы.
В доме мещанки Марии Кожевниковой поселилась монахиня из Гордеевского скита Валентина, которая и переселила сюда десяток монахинь из разорённого скита в деревне Корельской.
В доме Никифора Осьмушникова была устроена вновь обитель под настоятельством Шарпанской скитницы Феоны для скитниц разоренного Шарпанского скита.
В доме Полиевкта Савинова устроилась обитель старанием какой-то монахини Александры, в скитах не жившей.
В доме Якова Витушкина живёт сам хозяин – монах Иоанн, который вместо запечатанной у него властями молельни устроил молельню вновь. Это была центральная обитель, руководившая всей скитской жизнью в городе, в ней переплетались книги, отливались медные кресты и складни, переписывались книги.

Городок был невелик

Число жителей в Семёновском уезде к 1862 году – 81603, в Семёнове проживало 3270 (из них мужчин 1529), из которых дворян, проживающих в городе, – 217, в уезде – 30, купцов – 150 в городе и 63 – в уезде, мещан – 1772 в городе, 268 – в уезде. Православных в городе проживало 1999, в уезде – 71206, единоверцев – 314 в городе и в уезде 1707, старообрядцев – 349, в уезде – 7251, католиков – 20 в городе, в уезде 3, протестантов в городе – 3, евреев – 2.
На 1867 год число жителей в Семёнове составляло 2776 обоего пола (из них 1331 мужчин), из которых дворян 192, купцов 74, мещан – 1955 (общее число на 555 чел. меньше показанного). Неправославных: единоверцев – 307, раскольников – 386, католиков – 8, евреев – 7 и магометан – 12. Церквей православных три, из них две каменных и одна деревянная, единоверческих одна (тоже деревянная).

Во второй половине 19 века село Семёново становится городом с населением в 3138 человек, из которых более 50 % по-прежнему составляют раскольники. Уклад жизни города поражал абсолютным безмолвием, безжизненностью, мёртвой тишиной и отсутствием всякого проявления публичной жизни. Все затаилось в домах – затворах. На улицу никто не показывается, только молча появляются по крайней нужде редкие пешеходы, с улицы в домах не видно живой души. Безмолвие и мёртвая тишина города нарушается лишь еженедельными базарами по четвергам да в дни престольных праздников, когда раскольники проводили диспуты по вопросам религиозно- общественного характера.

Скитская жизнь наложила свой отпечаток и на облик города. П. И. Мельников-Печерский создает такую картину жизни в Семёнове: «Захолустный город был невелик, с одного конца на другой поля видны. Широкие прямые улицы и обширные не обстроенные площади заросли травой. Все ворота затворены, иные дома заперты. А на притолке почти у каждых прибит медный крест … Тихо, чуть небезлюдно повсюду – нет звуков в сонном городе. Разве где-нибудь прогудит струна шерстобита, зашуршит станок ложкаря. Из иных домов глухо доносится гнусавое пение женских голосов: всенощную там староверы справляют. Строго, сурово повсюду – ни вольной, как птица небесная, песни, ни весёлого задушевного говора, ни бойких спорливых разговоров. Пустыня не пустыня, а похоже на то».

Анастасия ЯШИНА,
заместитель директора по научной работе историко-художественного музея